MIGRATION: A GROUP ART SHOW

MIGRATION: A GROUP ART SHOW 
Presented By Cojeco Blueprint Fellowship and Russian Pavilion

Cojeco Blueprint Fellowship and Russian Pavilion present MIGRATION, a group show of 7 artists residing in New York City. MIGRATION attempts to divulge the similarities and intricacies of the Jewish diaspora through fine art, sculpture, photography, animation and new media. It is in the nature of every artist to search for beauty—this constant search makes an artist a kind of nomad, a person traveling to a place of ecstatic revelation and perfect balance, a place to call home—and these seven epitomize that search.

The show features a multi-disciplinary group of artists from former republics of the Soviet Union, classically trained on both sides of the Atlantic. Ernst Neizvestny, Artem Mirolevich, Igor Vishnyakov, Igor Molochevsky, Elena Abb, Anya Roz, and Yuliya Lanina offer a diverse look into the current scope of the art world from the Russian-Jewish perspective and the legacy it has left on our shared history.

The collective have all previously participated in Russian Pavilion, founded in 2012 by Artem Mirolevich, which showcases emerging, mid-career, and established artists from Russia, Eastern Europe, the Caucasus and Baltic regions at leading international fairs of contemporary and modern art in USA, Europe, and Asia. Neizvestny belongs to the generation of artists who began their careers at the time of Khrushchev’s “thaw” and took part in the first, crucial, unofficial exhibitions of the 1960′s and 1970′s, challenging the official, approved style of socialist realism.

The second wave emerged in the 1980′s, inspired by Gorbachev’s political shift toward Perestroika. Vishnyakov took active part in this movement, joining various art groups, including the New Artists Group organized by Timur Novikov. Molochevsky and Mirolevich worked on numerous multimedia projects together and curated their first interactive show at the Russian Museum of Art in 2009. Mirolevich, Molochevsky, and Roz are part of Third Eye, a project proposed by Mirolevich and partly presented at MIGRATION. Lanina, also a COJECO recipient, is a multimedia artist, currently working on a series of music boxes, one of which will be presented at the show.

MIGRATION is showing at the Elena Abb Gallery, September 18th-28th. Presented by Russian
Pavilion, MIGRATION is part of COJECO BluePrint Fellowship funded by the UJA-Federation of New York and Genesis Philanthropy Group

185 Church St. New York, NY, 10007
Hours of operation:
Tuesday – Saturday 12pm -6 pm
Closed on Mondays

Proceeds from sales at MIGRATION will benefit a trusted charity selected by COJECO & Russian Pavilion.

For further inquiries or hi-res images Contact Viktoriavaygensberg@gmail.com
Contact
646-943-2848
Viktoria Vaygensberg
Russian Pavilion
www.russianartpavilion.com
FLYER_final

Category Uncategorized

Из осколков детства. Интервью с Юлией Ланиной.

Из осколков детства

Интервью с Юлией Ланиной. Нью-Йорк, июнь 2014.
Интервью вела Гюнель Ализаде. 

 

Для интервью Юлия Ланина выбрала очень уютное кафе под названием Ост в Lower East Side. Я сразу же узнала автора, столь красочных  и жизнерадостных работ, как только она вошла: разноцветное платье Desigual и фиолетовые сапожки отлично сочетались с веселым творческим беспорядком на голове á la афро и сразу стало понятно, что у нас будет интересная беседа.

 

 

Работы Юлии Ланиной были представлены в Художественном музее, в Сеуле (Южная Корея), Московском Музее Современного Искусства (Россия), Музее Людвига (Германия), SIGGRAPH Азии (Япония), 798 Пекинском биеннале (Китай), Сеульском Международном пресс-биеннале, KunstFilmBienalle (Кельн, Германия) и других местах. Ланина получила “Знак Превосходства” (Award of Excellence) в Международном конкурсе Manhattan Arts, Стипендию Спенсера (Specer Scholarship) , Стипендию WCC  за выдающиеся заслуги в академической сфере (Outstanding Achievements in Academiv Area),  полную стипендию Студии Колледжа Хантер (Hunter College Studio)  и другие. Последние персональные выставки включают  Кливлендский Институт Искусств и Русский Культурный Центр в Хьюстоне.  Москвичка, нью-йоркского разлива, уже несколько лет проживающая  в Остине с мужем и трехлетними дочками – двойняшками, расскажет нам о создании своих сказочных персонажей.

—Юля, расскажите о том, как вы стали художником.

 

 

 

 

 

 

 

Я родилась и выросла  в Москве .С детства активно занималась  вокалом  и хотела стать певицей, а когда мне исполнилось 16 лет мы переехали в США и мои планы на будущее стали меняться. Несмотря на то, что я увлеклась рисованием и даже получила стипендию (scholarship) для обучения на факультете искусств, я не воспринимала это как свой путь, не собиралась строить в этом карьеру: для меня это было просто увлечением и я все ждала, что вот “ наиграюсь” и займусь чем-нибудь серьезным. И хотя родители меня не поддерживали в этом вопросе, я все же решила попробовать себя в живописи, чтобы, как говорят американцы,  “get it out of my system” (“вывести это из своей системы”) и после заняться чем-нибудь более перспективным и стабильным в плане заработка как советовали мне мои родители. Получилось же все, как обычно , совсем иначе, но довольно просто, хотя и непредсказуемо: мне, то, что я решила лишь попробовать, очень понравилось, как говориться, легло на душу. И бросить я этого уже не смогла –  по сей день занимаюсь искусством.

Наверное, если бы я не стала художницей, то, скорей всего, стала бы певицей. Думаю, что со временем я буду совмещать эти две мои страсти: любовь к русским романсам, джазу и живописи – я планирую записать несколько песен для музыкального фона  своих инсталляций. Дальше могут возникнуть новые идеи и планы  в этом направлении. Хочу создать мультимедийный проект, где мое выступление, мой голос, сливается бы в единое целое с персонажами. Мне важно, чтобы меня воспринимали не как создателя образов, а как их неотъемлемую часть.

—Юля, можно ли сказать, что созданные  Вами персонажи -это частички вас самой? Или они пришли из детских сказок – воспоминаний, или это плод вашего воображения  как взрослого человека, или ваших сновидений? Кто они Ваши герои?

Мои работы в какой-то степени автобиографичны, они действительно пришли из моего далекого детства, когда я зачитывалась сказками и древнегреческой мифологией.  Меня  очень вдохновляют эти воспоминания и мои герои рождаются в них.  Это сюрреалистические образы –  немного животные, немного люди, немного заимствованные из мифов и немного придуманные мной. Еще когда мы жили в Москве я, будучи маленькой девочкой, очень любила книгу о творчестве Иеронима Босха и многотомник энциклопедии о жизни животных ! Я могла часами рассматривать детали работ Босха. Его необычные образы привлекали меня своей загадочностью и немного даже пугали.

—Да, это очень интересно, ваши герои действительно напоминают невероятные существа из мира Босха, только живущие в наше время, или, скажем, рожденные в сознании современного человека. Очевидно, Ваши герои живут в своем фантастическом мире совершенно самостоятельной жизнью. Скажите, есть ли у Вас картины с продолжением, т.е. присутствует ли один и тот же герой в разных работах?

Да и это происходит довольно часто. Я рассматриваю свои работы, как историю с продолжением , где темы пересекаются, повторяются, герои возвращаются  и видоизменяются. У этих историй нет конца, они не исчерпывают себя и возможны бесконечные интерпретации. Например, главный герой из фильма “Мишка” также участвовал в фильме “Мама”, но уже в роли гламрок скрипача. Влюбленная парочка оленей была использована не только в мультфильме, а также, в музыкальной шкатулке и таких примеров много.

—В Ваших работах, на мой взгляд, скрыт интересный философский смысл. Приоткройте для нас занавес, расскажите в чем он. Я понимаю, каждый видит в Ваших картинах нечто свое, но мне бы хотелось узнать в чем идея автора

Я рассказываю сказки, на первый взгляд, по-детски наивные и веселые и, в то же время, моей основной идеей является – показать неоднозначность жизни, то, что у всего есть еще и обратная сторона . Мои работы сначала притягивают своей красотой и жизнерадостностью , но, приглядевшись, можно увидеть совершенно иные элементы —эти красивые истории скрывают боль и жестокость. В жизни любого человека наступает такой момент, когда он взрослеет и понимает, что жизнь -это не  сказка, и иллюзии рассеиваются.

В моем представлении— это своего рода ваза, с цветами из детства, которая однажды, вдруг разбивается,- ведь это случается у каждого на каком-то этапе жизни. Ваза разбивается, а  я пытаюсь собрать ее частички, разбросанные и растерянные воспоминания и надежды, создавая  коллаж новой реальности из осколков детства. Увы, эта реальность, этот новый коллаж не всегда складывается так, как нам хотелось бы…..

—Насколько я знаю, Вы создаете своих кукол для фильмов. В каких фильмах они участвуют?

В основе моих работ лежит идея коллажа поэтому я  собираю своих кукол из разных частей и шью для них костюмы. Сначала создаются персонажи, а потом уже придумываю сюжет и снимаю фильмы с их участием (“Mama”, “Journey”, “Mishka”, “Play With Me” ,”Hungry Ghosts”). Музыку  для некоторых фильмов и инсталляций для меня сочиняет мой муж-композитор.

Yuliya Lanina’s Art Films

—Как создаются эти куклы? Они механические или в них есть компьютерная — технология? Немного подробней об этом, пожалуйста.

Я нахожу или использую куклы из своей коллекции, а также дети, которым нравятся мои работ, приносят мне свои игрушки. В основном, всех кукол я создаю своими руками и они механические, но для  крупных инсталляций, как Музыкальная Шкатулка, приходится использовать более сложные технологии и прибегать к помощи профессионалов, потому что, если неправильно установить чипы , то может произойти короткое замыкание и у  коллекционеров моих работ вспыхнет пожар! Поэтому, чтобы  избежать технических проблем я прибегаю к помощи профессионалов.

—  Принимают ли ваши девочки участие в создании образов и есть ли у них любимые персонажи?

Безусловно. Раньше в моих работах никогда не было такого количества парных образов, а после рождения Кати и Ани я и сама не заметила, как  появились образы-двойняшки. В фильме “ Мама” я использовала голос Кати, причем, на тот момент она была простужена и смех получился с хрипотцой, что отлично вписалось в образ и с тех пор она с удовольствием ждет именного этого момента. Дочки частенько приходят в мою студию и наблюдают за тем, как я работаю, досконально знают все фильмы и даже придумывают свои истории для героев т.е. для них мои работы — это неотъемлемая часть жизни и развития. Когда куклы “ уезжают” на выставки, они очень скучают и с нетерпением ждут возвращения. Больше всего девочки любят мой последний фильм “Themes and Variations” и могу с гордостью заявить, что они от него никогда не устают и любят даже больше, чем мультфильм “Бременские Музыканты”.

—Есть ли у Вас творческая цель,  где бы Вы хотели видеть свои работы помимо галерей и выставок?

Очень хотелось бы , чтобы мои работы были доступны всем, а не только ценителям искусства. К сожалению, галереи и музеи , в основном, посещают одни и те же люди. Искусство превратилось, в своего рода, закрытый клуб для посвященных. На мой взгляд, это плохо, искусство не должно быть эксклюзивным – на мой взгляд, нет необходимости иметь специальное образование или знания в этой области, чтобы оценить мои работы – они понятны и детям и взрослым. Я бы хотела видеть свои работы в школах, как образовательные пособия и наглядные примеры для детей и в театрах, может, как часть сценических декораций

.

 

-Действительно, это было бы здорово и мы от всей души желаем вам чтобы все так и случилось. Ведь Ваши работы не оставляют равнодушными, совершенно разных людей. Они не только трогают душу, но и будоражат фантазию и заставляют искать ответы на загадки и интриги героев ваших картин и фильмов. Их  образы остаются в памяти – они милы и необычны,  они, словно живые, смотрят на нас из зазеркалья, напоминая одновременно и о беззаботном детстве с его  фантазиями и страхами, и о ярких моментах юности, с ее лучезарной радостью и печалью разочарований, об опыте потерь и  жестокости жизни, о беспомощности и силе, об улыбках сквозь слезы и смехе вопреки всему.  Другими словами, о том, что происходит с каждым из нас.  Поэтому хотелось бы встречаться с вашими героями и видеть ваши работы не только на выставках, но и в повседневной жизни.

Желаем Юле Ланиной удачи и благодарим за интересное интервью.

Category Uncategorized

Zombies on the Walls: Why Does So Much New Abstraction Look the Same?

For the past 150 years, pretty consistently, art movements moved in thrilling but unmysterious ways. They’d build on the inventions of several extraordinary artists or constellations of artists, gain followings, become what we call a movement or a school, influence everything around them, and then become diluted as they were taken up by more and more derivative talents. Soon younger artists would rebel against them, and the movement would fade out. This happened with Impressionism, Postimpressionism, and Fauvism, and again with Abstract Expressionism after the 1950s. In every case, always, the most original work led the way.

Now something’s gone terribly awry with that artistic morphology. An inversion has occurred. In today’s greatly expanded art world and art market, artists making diluted art have the upper hand. A large swath of the art being made today is being driven by the market, and specifically by not very sophisticated speculator-collectors who prey on their wealthy friends and their friends’ wealthy friends, getting them to buy the same look-­alike art.

The artists themselves are only part of the problem here. Many of them are acting in good faith, making what they want to make and then selling it. But at least some of them are complicit, catering to a new breed of hungry, high-yield risk-averse buyers, eager to be part of a rapidly widening niche industry. The ersatz art in which they deal fundamentally looks the way other art looks. It’s colloquially been called Modest Abstraction, Neo-Modernism, M.F.A. Abstraction, and Crapstraction. (The gendered variants are Chickstraction and Dickstraction.) Rhonda Lieberman gets to the point with “Art of the One Percent” and “aestheticized loot.” I like Dropcloth Abstraction, and especially the term coined by the artist-critic Walter Robinson: Zombie Formalism.

Galleries everywhere are awash in these brand-name reductivist canvases, all more or less handsome, harmless, supposedly metacritical, and just “new” or “dangerous”-looking enough not to violate anyone’s sense of what “new” or “dangerous” really is, all of it impersonal, mimicking a set of preapproved influences. (It’s also a global presence: I saw scads of it in Berlin a few weeks back, and art fairs are inundated.) These artists are acting like industrious junior post­modernist worker bees, trying to crawl into the body of and imitate the good old days of abstraction, deploying visual signals of Suprematism, color-field painting, minimalism, post-minimalism, Italian Arte Povera, Japanese Mono-ha, process art, modified action painting, all gesturing toward guys like Polke, Richter, Warhol, Wool, Prince, Kippenberger, Albert Oehlen, Wade Guyton, Rudolf Stingel, Sergej Jensen, and Michael Krebber. I’ve photographed hundreds of examples this year, at galleries and art fairs, and a sampling appears on these pages.

This work is decorator-friendly, especially in a contemporary apartment or house. It feels “cerebral” and looks hip in ways that flatter collectors even as it offers no insight into anything at all. It’s all done in haggard shades of pale, deployed in uninventive arrangements that ape digital media, or something homespun or dilapidated. Replete with self-conscious comments on art, recycling, sustainability, appropriation, processes of abstraction, or nature, all this painting employs a similar vocabulary of smudges, stains, spray paint, flecks, spills, splotches, almost-monochromatic fields, silk-screening, or stenciling. Edge-to-edge, geometric, or biomorphic composition is de rigueur, as are irregular grids, lattice and moiré patterns, ovular shapes, and stripes, with maybe some collage. Many times, stretcher bars play a part. This is supposed to tell us, “See, I know I’m a painting—and I’m not glitzy like something from Takashi Murakami and Jeff Koons.” Much of this product is just painters playing scales, doing finger exercises, without the wit or the rapport that makes music. Instead, it’s visual Muzak, blending in.

Most Zombie Formalism arrives in a vertical format, tailor-made for instant digital distribution and viewing via jpeg on portable devices. It looks pretty much the same in person as it does on iPhone, iPad, Twitter, Tumblr, Pinterest, and Instagram. Collectors needn’t see shows of this work, since it offers so little visual or material resistance. It has little internal scale, and its graphic field is taken in at once. You see and get it fast, and then it doesn’t change. There are no complex structural presences to assimilate, few surprises, and no unique visual iconographies or incongruities to come to terms with. It’s frictionless, made for trade. Art as bitcoin.

Almost everyone who paints like this has come through art school. Thus the work harks back to the period these artists were taught to lionize, the supposedly purer days of the 1960s and 1970s, when their teachers’ views were being formed. Both teachers and students zero in on this one specific period; then only on one type of art of this period; then only on certain artists. It’s art-historical clear-­cutting, aesthetic monoculture with no aesthetic biodiversity. This is not painting but semantic painterbation—what an unctuous auction catalogue, in reference to one artist’s work, recently called “established postmodern praxis.”

Apologists offer convoluted defenses, saying that certain practitioners differ from all the others. Lucien Smith uses fire extinguishers to make his little drips; Dan Colen uses M&Ms for his; Adam McEwen deploys chewing gum; Parker Ito paints fields of hazy colored dots. There are many artists who make art that looks printed but is handmade; others make it look handmade when it’s printed. We’re told that a painting is made by cutting up other paintings, or that it was left outdoors or in a polluted lake or sent through the mail, or that it came from Tahrir Square. We hear that the artist is “commenting on” commodity culture, climate change, social oppression, art history. One well-known curator tried recently to justify the splattered Julian ­Schnabel–Joe Bradley–Jean-Michel Basquiat manqué of Oscar Murillo—the hottest of all these artists—by connecting his tarp- or tentlike surfaces to the people living under makeshift canvas shelters in Murillo’s native Colombia. Never mind that he was educated in England and largely grew up there. At 28, obviously talented, Murillo’s still making his student work and could turn out to be great. Regardless, so many buyers and sellers are already so invested in him that everyone’s trying to cover his or her position. In one day at Frieze last month, three major art dealers pulled me aside to say that, although they agreed that we’re awash in Crapstraction, their artist was “the real deal.” I told each dealer what the other had said to me, and that each had named a different hot artist.

I’ll admit that I don’t hate all of this work. Frankly, I like some of it. The saddest part of this trend is that even better artists who paint this way are getting lost in the onslaught of copycat mediocrity and mechanical art. Going to galleries is becoming less like venturing into individual arks and more like going to chain stores where everything looks familiar. My guess is that, if and when money disappears from the art market again, the bottom will fall out of this genericism. Everyone will instantly stop making the sort of painting that was an answer to a question that no one remembers asking—and it will never be talked about again.

 

Category Uncategorized

Учителю Марка Шагала, живописцу еврейского быта, загадочно убитому Юделю Пэну – 160 лет

5 июня исполняется 160 лет со дня рождения белорусского художника, первого учителя рисунка Марка Шагала, который увидел работы мальчика и сказал: “В этом что-то есть”. Живописец еврейского быта, мастер психологического портрета, открывший первую в Беларуси частную школу рисования, стал предтечей культурного всплеска в послереволюционном Витебске. Пэн был загадочно убит в своей квартире в возрасте 83 лет. Детективное расследование официально завершено, но в деле есть сомнительные факты.

Фото: delaemvmeste.by
Фото с сайта delaemvmeste.by

Юдель Пэн (также Иегуда или Юрий (так он подписывался в документах) родился в многодетной еврейской семье 5 июня 1854 года в городе Новоалександровске (сейчас Зарасай в Литве). Отец семейства, бедный ремесленник, умер, когда мальчику было 4 года. Пэн начал рисовать после окончания начальной еврейской религиозной школы. Он юмористически изображал ребе в его различных эмоциональных состояниях, за что бывал наказан.

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by

С 1867 года в течение восьми лет он работал подмастерьем маляра в нынешнем Даугавпилсе. Затем в 1879 он пересек черту еврейской оседлости и поехал в Петербург поступать в академию. Однако лишь через год его взяли в Императорскую академию художеств.

Через шесть лет Юдель Пэн уехал в Ригу, где познакомился с бароном Корфом, который пригласил его в свое имение в Витебске. В 1891 году (по другим данным – в 1897 году) Пэн поселился в Витебске, несмотря на то, что получил паспорт с правом постоянного проживания в Санкт-Петербурге. Весомыми аргументами в пользу Витебска были возможность основать школу, а также колоритный еврейский быт города, который писал Пэн. Спустя год он открыл в своей квартире первую в Беларуси частную школу рисования и живописи.

Учениками Юделя Пэна были художники Парижской школы Осип Цадкин, Марк Шагал и Заир Азгур, а в целом около ста учеников, некоторые из которых стали известными живописцами и скульпторами. Школа просуществовала до 1918 года, переродившись затем в Народное художественное училище, организованное Марком Шагалом. Юделя Пэна пригласили туда преподавать в подготовительных классах. Эту школу называют предтечей культурного взрыва в Витебске после революции.

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by

Витебский художник Петр Явич, ученик Пэна, вспоминает: “Когда мы учились у него, шестеро мальчиков, он обращался с нами, как с самыми любимыми родными сыновьями. Пэн был для нас всем – и искусством, и школой, и даже домом. Поражала его бесконечная открытость, простота и вместе с тем высокая культура. Я ни разу не слышал, чтобы он ругался. Все наставления делал мягко, без окриков, не повышая голоса. Не спрашивая, голодны мы или нет, Юрий Моисеевич грел для нас чай, варил картофель в мундире, ставил на стол кусковый сахар, масло, творог. И еще селедку “шотландку“.

Марк Шагал в книге “Моя жизнь” писал о своем первом учителе рисования: “…в первый раз я узнал о существовании Пэна, когда ехал как-то на трамвае вниз к Соборной площади, и мне бросилась в глаза белая на синем фоне надпись: “Школа живописи Пэна”. Ого! – подумал я. – Какой культурный город наш Витебск!” Однако их дружба, взаимоуважение и восхищение творчеством друг друга не означали, что между мастерами не было разногласий: “Искусство художника должно быть теплое, душевное, волнующее. То же, что ты делаешь, это ребус, загадка. Куда летят эти седобородые старики на зеленых лошадях?” – писал Пэн своему бывшему ученику, пытаясь вернуть его в стезю реализма.

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Есть версии, что у Пэна был роман с молодой дочкой губернатора города. В общей сложности за несколько лет художник написал 12 портретов девушки. Затем в 1905 году девушка переехала в Париж.

В 1927 году Пэну присвоено звание заслуженного еврейского художника. Однако его классический реализм все же расходился с зарождавшимся тогда социалистическим и торжествовавшим духом революции.

В конце жизни живописца одолел пессимизм, и в то время он написал “Автопортрет с музой и смертью”. На картине смерть играет на флейте, а муза – на арфе, художник сидит посередине, словно ожидая, чья мелодия победит. В описании его творчества появились формулировки “ярко выраженный еврейский шовинизм”, хотя он никогда не был запрещенным советской властью, и на 40-летие творчества ему назначили пенсию.

Фото: delaemvmeste.by

Художник был зарублен топором у себя дома в Витебске вечером 28 февраля 1937 года в возрасте 83 лет. Хотя потом следствие установило, что причиной смерти стало ранение не от топора. Под подушкой нашли столовый нож в крови, но убийство было совершено не им. Орудие, которым могло быть совершено преступление, так и не нашли, а улики были уничтожены слишком быстро. Из тайника в печке были украдены деньги, при этом приличную сумму в незапертом столе оставили.

Родственники Пэна столкнулись вечером в дверях с художником в компании неизвестного, которого тот нехотя представил своим бывшим учеником. В то время расследование установило, что двоюродная сестра Пэна планировала завладеть имуществом художника и предлагала ему взять в жены свою дочь. После отказа посылала на квартиру Пэна своих детей, чтобы выяснить, где тот хранил деньги. Следствие установило, что на преступление их толкнуло желание художника завещать картины городу, а не семье. Арестовали всю семью из 9 человек, они умерли в лагерях.

Но минский следователь, который приехал освидетельствовать заключение, сомневался в их виновности. Он выяснил, что после убийства пропал портрет бывшего ученика Пэна и один обнаженный портрет. Есть версия, что на нем была изображена жена комиссара, что погубило бы его карьеру. По версии следователя, обвинение родственников было выгодно городу, так как в таком случае картины переходили в муниципальное владение, а не семье. Свое расследование он не завершил, его вызвали обратно в Минск, а через несколько дней нашли с простреленной головой своим же пистолетом. Загадочные обстоятельства смерти художника до сих пор не выяснены. Пэн похоронен в Витебске на Старо-Семеновском кладбище.

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Творческое наследие мастера составляет около 800 работ. При жизни он почти их не продавал. Навещавшие его родственники свидетельствовали, что картинами были увешаны все стены от пола до потолка.

Сейчас большинство картин Пэна хранится в Витебском художественном музее и Национальном художественном музее Беларуси. После смерти Пэна в Витебске была создана его картинная галерея. Сотни картин, портретов, этюдов, эскизов изображают жизнь местечковых евреев, простых ремесленников с их радостями и горестями.

Он мастер психологического портрета, изображал быт евреев и религиозную сторону их жизни. В разные периоды творчества Пэн писал автопортреты, а также портреты своих учеников. Наиболее известный среди них – портрет Марка Шагала.

Фото: delaemvmeste.by
Портрет Марка Шагала
Фото: delaemvmeste.by
Автопортрет
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by
This article has been copied from Читать полностью:  http://news.tut.by/culture/401863.html

Category Uncategorized

Beautiful body painting images

Just came by these beautiful body paintings. I have been a big fan of body painting for quite a while and have dabbled into it myself. These images will blow you away.

http://www.mymodernmet.com/profiles/blogs/amazing-body-paintings-of-animals

Body painting is a fascinating form of art, in that it takes it usually takes a team of people to create spectacular art right on human skin. You can now find a whole collection of artists behind this movement at the website I Love Body Art. Through over 1,300 images, it showcases the most innovative and expressive forms of body art. Works from 150 professional and amateur artists from all over the world can be found here, with more added every week.

Here we’ve compiled some of the best animal body art examples out there. Emma Fay from the UK, Gesine Marwedel from Germany and Johannes Stoetter from Italy are just of the artists that have taken animal body art to the extreme. With professional make-up, expert lighting, and, of course, an unbelievable imagination, they’re able to completely conceal the body, making you believe, if only for a second, you’re looking at a painting of an animal, and not one of the human body.

Just this year, artist Emma Fay came out with a new series called Marvels of Nature where she teamed up with contortionist models Beth Sykes and Lowri Thomas and photographer Jonathan Macauley to create images of a colorful seahorse, a hairy spider and a majestic giraffe. Set against a white background, the contortionists, with their body angled in just the right way, are just as an important part of the piece, as the artist herself.

Above: Johannes Stotter

Body art: Emma Fay, Photo: Jonathan Macauley

Body art: Emma Fay, Photo: Jonathan Macauley

Body art: Emma Fay, Photo: Jonathan Macauley

Body art: Gesine Marwedel

Body art: Craig Tracy

Body art: Gesine Marwedel Body art: Wiser Oner Body art: Gesine Marwedel Body art: Gesine Marwedel Body art: Gesine Marwedel Body art: Gesine Marwedel

Body art: Johannes Sotter

Body art: Kate Spinks Dean

Body art: Kate Spinks Dean

Category Uncategorized

upcoming shows of Yuliya Lanina

Yuliya Lanina‘s upcoming Solo show will take place at Sara Nightingale Gallery
688 Montauk Highway, Water Mill, NY 11976
June 27-July 22
Opening reception will be held on June 27th, 6-8pm.
With the performance by world-renowned pianist Andrius Zlabys at 7pm.

variation6_final-2
In Austin, Yuliya Lanina will present at Pecha Kucha 
The event will take place on the
700 Congress Ave, Austin, TX
June 4th, 8pm-10pm. Doors open at 7pm. Please come early as seating is limited

 

Category Uncategorized

letter from Sol Lewitt to Eva Hesse

On Saturday I went to see a brilliant show “Converging Lines: Eva Hesse and Sol LeWitt” at Blanton Museum of Art in Austin. There was this letter from LeWitt to Hesse that could be addressed to many of us:

Dear Eva,

It will be almost a month since you wrote to me and you have possibly forgotten your state of mind (I doubt it though). You seem the same as always, and being you, hate every minute of it. Don’t! Learn to say “Fuck You” to the world once in a while. You have every right to. Just stop thinking, worrying, looking over your shoulder wondering, doubting, fearing, hurting, hoping for some easy way out, struggling, grasping, confusing, itchin, scratching, mumbling, bumbling, grumbling, humbling, stumbling, numbling, rumbling, gambling, tumbling, scumbling, scrambling, hitching, hatching, bitching, moaning, groaning, honing, boning, horse-shitting, hair-splitting, nit-picking, piss-trickling, nose sticking, ass-gouging, eyeball-poking, finger-pointing, alleyway-sneaking, long waiting, small stepping, evil-eyeing, back-scratching, searching, perching, besmirching, grinding, grinding, grinding away at yourself. Stop it and just DO!

From your description, and from what I know of your previous work and you [sic] ability; the work you are doing sounds very good “Drawing-clean-clear but crazy like machines, larger and bolder… real nonsense.” That sounds fine, wonderful – real nonsense. Do more. More nonsensical, more crazy, more machines, more breasts, penises, cunts, whatever – make them abound with nonsense. Try and tickle something inside you, your “weird humor.” You belong in the most secret part of you. Don’t worry about cool, make your own uncool. Make your own, your own world. If you fear, make it work for you – draw & paint your fear and anxiety. And stop worrying about big, deep things such as “to decide on a purpose and way of life, a consistant [sic] approach to even some impossible end or even an imagined end” You must practice being stupid, dumb, unthinking, empty. Then you will be able to DO!

I have much confidence in you and even though you are tormenting yourself, the work you do is very good. Try to do some BAD work – the worst you can think of and see what happens but mainly relax and let everything go to hell – you are not responsible for the world – you are only responsible for your work – so DO IT. And don’t think that your work has to conform to any preconceived form, idea or flavor. It can be anything you want it to be. But if life would be easier for you if you stopped working – then stop. Don’t punish yourself. However, I think that it is so deeply engrained in you that it would be easier to DO!

It seems I do understand your attitude somewhat, anyway, because I go through a similar process every so often. I have an “Agonizing Reappraisal” of my work and change everything as much as possible = and hate everything I’ve done, and try to do something entirely different and better. Maybe that kind of process is necessary to me, pushing me on and on. The feeling that I can do better than that shit I just did. Maybe you need your agony to accomplish what you do. And maybe it goads you on to do better. But it is very painful I know. It would be better if you had the confidence just to do the stuff and not even think about it. Can’t you leave the “world” and “ART” alone and also quit fondling your ego. I know that you (or anyone) can only work so much and the rest of the time you are left with your thoughts. But when you work or before your work you have to empty you [sic] mind and concentrate on what you are doing. After you do something it is done and that’s that. After a while you can see some are better than others but also you can see what direction you are going. I’m sure you know all that. You also must know that you don’t have to justify your work – not even to yourself. Well, you know I admire your work greatly and can’t understand why you are so bothered by it. But you can see the next ones and I can’t. You also must believe in your ability. I think you do. So try the most outrageous things you can – shock yourself. You have at your power the ability to do anything.

I would like to see your work and will have to be content to wait until Aug or Sept. I have seen photos of some of Tom’s new things at Lucy’s. They are impressive – especially the ones with the more rigorous form: the simpler ones. I guess he’ll send some more later on. Let me know how the shows are going and that kind of stuff.

My work had changed since you left and it is much better. I will be having a show May 4 -9 at the Daniels Gallery 17 E 64yh St (where Emmerich was), I wish you could be there. Much love to you both.

Sol

Category Uncategorized

Inspiration for the day

One of my most favorite poems:

Осип Мандельштам

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.

Немного красного вина,
Немного солнечного мая -
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

 

Category Uncategorized

Picasso on Success and Why You Should Never Compromise in Your Art

Picasso on Success and Why You Should Never Compromise in Your Art

by Brain Pickings

“One must have the courage of one’s vocation and the courage to make a living from one’s vocation.”

“Imagine immensities. Pick yourself up from rejection and plow ahead. Don’t compromise,” Debbie Millman advised in her magnificent meditation on what it takes to design a good life. But how does one resist compromising one’s creative ideals when straining to meet the practical essentials of survival? An uncompromising answer comes from one of the greatest creators humanity has ever known.

In 1932, the famed Hungarian photographer Brassaï, nicknamed by Henry Miller “the eye of Paris,” was asked to photograph Picasso’s sculptures, which at the time were practically unknown, for the first issue of the pioneering surrealist art review Minotaure, edited by André Breton. Picasso had just turned fifty. While already an established artist, he was still on the cusp of achieving worldwide acclaim.

But when Brassaï arrived at 23 rue La Boétie and entered Picasso’s studio, he quickly realized that beyond his modest photographic assignment lay a much greater reward — an invitation into Picasso’s private world and the gift of intimate perspective into his singular mind. After each session, Brassaï would return home and carefully record his talks with Picasso on scraps of paper, which he’d then stuff into a giant vase — not with the intent of future publication, but with the intuition that Picasso’s thoughts on life and art would be enormously valuable to posterity. This went on for thirty years, over the course of which the two got to know each other — intellectually, creatively, spiritually — while they explored together such timelessly alluring subjects as the ego, the creative process, the role of romantic infatuation in art, and a universe more.

In 1964, Brassaï — who was as talented a writer as he was a photographer — reached into his vase and decided to make his affectionate records of these dimensional tête-à-têtes public in the remarkable volume Conversations with Picasso (public library).

Picasso by Brassaï

One of these conversations took place on May 3, 1944. Though Brassaï was by then a successful commercial photographer — the very reputation by which he had entered Picasso’s life — he had dabbled in drawing twenty years prior, and had shown Picasso some of his early art. On that particular spring afternoon, Picasso expressed his admiration for Brassaï’s gift for drawing, insisted that he must have an exhibition, and began probing the photographer about why he had abandoned the pencil. Despite Brassaï’s success as a photographer, Picasso saw the relinquishing of any sort of talent — in this case, drawing — as creative cowardice, as compromising, as selling oneself short of fulfillment. Never one to bite his lip, he gave Brassaï a piece of his mind. While unsolicited, his words ring with timeless advice to all struggling artists on the importance of long-run perseverance and faith in one’s sense of purpose:

When you have something to say, to express, any submission becomes unbearable in the long run. One must have the courage of one’s vocation and the courage to make a living from one’s vocation. The “second career” is an illusion! I was often broke too, and I always resisted any temptation to live any other way than from my painting… In the beginning, I did not sell at a high price, but I sold. My drawings, my canvases went. That’s what counts.

When Brassaï protests that few artists are gifted enough to be successful, citing something Matisse had once told him — “You have to be stronger than your gifts to protect them.” — Picasso counters by bringing down the ivory tower and renouncing the myth that “art suffers the moment other people start paying for it.” Unlike those who maintain that commercial success is the enemy of creative integrity — including such well-meaning idealists as Sherwood Anderson — Picasso was sensitive to the layered, dissonant nature of the issue. He understood the fragility of the creative impulse as a serf of the human ego — an ego that thrives, much to our dismay and inner turmoil, on constant positive reinforcement. He tells Brassaï:

Well, success is an important thing! It’s often been said that an artist ought to work for himself, for the “love of art,” that he ought to have contempt for success. Untrue! An artist needs success. And not only to live off it, but especially to produce his body of work. Even a rich painter has to have success. Few people understand anything about art, and not everyone is sensitive to painting. Most judge the world of art by success. Why, then,leave success to “best-selling painters”? Every generation has its own. But where is it written that success must always go to those who cater to the public’s taste? For myself, I wanted to prove that you can have success in spite of everyone, without compromise. Do you know what? It’s the success I had when I was young that became my wall of protection. The blue period, the rose period, they were screens that shielded me.

Picasso translates this ethos of not compromising from the ideological to the pragmatic as he sends Brassaï off with some practical advice on selling his drawings:

Don’t price them too high. What matters is that you sell a large number of them. Your drawings must go out into the world.

Brassaï and Picasso

Conversations with Picasso is an absolute treasure in its entirety, the brilliance of which Henry Miller captures in the preface:

In some inexplicable way it seems to me that the spirit which animates Picasso can never be fully accounted for by his work, no matter how prodigious it may be. Not that I deny the greatness of his work, but that the man himself is and will remain far greater than anything or everything which he accomplishes with his hands. He is so much more than the painter, sculptor, or whatever he may choose to be while breathing is in him. He is outsized, a human phenomenon.

Category Uncategorized

Том Уэйтс отмечает сегодня 64-й день рождения!

Архив RS: Том Уэйтс: «Я сейчас заинтересован вещами, которые издают шум», 1986

21 Марта 2013 | Автор текста: Эллиот Мерфи

Архив RS: Том Уэйтс: «Я сейчас заинтересован вещами, которые издают шум», 1986Том Уэйтс © Джесс Дилан

Ураган «Глория» поразил Нью-Йорк, как нейтронная бомба: здания целы, но улицы пустынны, за исключением нескольких человек, бредущих куда-то с пустым взглядом. Мимо них быстро проходит Том Уэйтс. Он заскакивает в табачную лавку, чтобы купить пачку Pall Mall, стремительно пересекает 14-ю и заходит в кофе-шоп.

Заведение почти пустое, и Уэйтс нервно осматривает немногочисленных посетителей, устраиваясь в отдельном кабинете, обитом кожезаменителем. Шторм не принес существенных разрушений, но музыкант взволнован. Его тревожат люди, кто, как и он сам, высыпали на улицы затихшего города, будто бы переводящего дыхание. Сегодня Том видел персонажей, которые выглядели так, словно они не выходили на улицу несколько месяцев. «Как будто на улицах вдруг стало безопасно», — замечает он.

Как и эти городские затворники, Уэйтс недавно решил, что теперь снова можно высунуть нос наружу. Он выпустил новый альбом, «Rain Dogs», запланировал тур, работает над спектаклем, поставленным по одной из его песен, собирается сняться в очередном фильме и, наконец, нашел «настоящий» город, который он может назвать своим домом. «Я не знаю, в чем дело, но я очень давно этого ждал, я мечтал об этом времени, — говорит он. — Все дело в контрастах, — начинает он объяснять. — Есть несколько четких границ, но по большей части это как аквариум. Я едва могу с этим справиться. Слова повсюду». Уэйтс показывает на двуязычную вывеску магазина, где по низким ценам продаются магнитофоны. «Достаточно выглянуть в окно, и ты сразу видишь тысячу слов».

Уэйтс женат и растит двоих детей: двухлетнюю дочь Келлесимону и новорожденного сына Кейси. Его холостяцкая карьера резко завершилась пять лет назад, когда он встретил Кэтлин Бреннан, драматурга и сочинительницу рассказов. «Мы встретились в канун Нового года, — вспоминает Том. — Играл Рой Браун (блюзмен из Нового Орлеана — прим. RS). Это была любовь с первого взгляда. Мы поженились в Уоттсе (район Лос-Анджелеса — прим. RS), в круглосуточной венчальной часовне на бульваре Манчестер». Уэйтс делает паузу. «Она моя истинная любовь», — говорит он серьезно. Бреннан стала соавтором жалостливой «Hang Down Your Head» с «Rain Dogs», а сейчас они с Томом дописывают пьесу, созданную на основе «Frank’s Wild Years», песни, которую Уэйтс сочинил для своего альбома 1983 года «Swordfishtrombones».

Кажется, что карьера Уэйтса движется во все стороны одновременно. Его версия «What Keeps Mankind Alive?» стала одной из лучших вещей на трибьюте Курту Вайлю «Lost In The Stars», а написанная Томом для своей жены песня «Jersey Girl» превратилась в исполнении Брюса Спрингстина в своего рода гимн для тех, кто живет к западу от Гудзона. «Теперь продаются футболки с надписью «Jersey Girl»! — восклицает он. — Такое ощущение, что имеются в виду какие-то люди. Невольно спрашиваешь себя: это такая уличная банда, или что?».

Чего широкая публика не сумела разглядеть, так это того, что на ее глазах творит истинно американский художник с широчайшим талантом и уникальностью Марка Твена. Концертные выступления Уэйтса являют миру необычного поэта-битника с инстинктивным чувством театра. Неудивительно, что люди из мира кино заинтересовались юродивым от поп-музыки. Он сыграл небольшую роль в «Адской кухне» Сильвестра Сталлоне в 1978-м, затем написал заглавную песню для «On The Nickel» Ральфа Уэйта 1980 года, и наконец, встретился с Фрэнсисом Фордом Копполой.

«Я наткнулся на него в баре, — рассказывает Уэйтс. — Я подвез его до дома. Он попытался занять у меня денег. И я сказал: «Слушай, я сделаю что смогу, чтобы тебе помочь»». «Помощь», которую он обещал Копполе, превратилась в восемнадцать месяцев в захламленном офисе Zoetrope Studios, где Том писал музыку к «От всего сердца». Саундтрек в 1982 году был номинирован на «Оскар», и сотрудничество продолжилось в другой форме. Сначала Уэйтс сыграл кисломордого владельца Benny’s Pool Hall в «Бойцовой рыбке» (1983), а затем — Германа Старка, менеджера заведения в «Клубе «Коттон» (1984). Восхищение, которое Том испытывает по отношению к Копполе, очевидно, хотя он и пытается, как обычно, его замаскировать: «Он решительный. Как канатоходец».

В последнее время фильмы и музыка легко заменяют друг друга в голове Уэйтса. Даже название последнего альбома Тома — «Rain Dogs» — напоминает ему самому «военный фильм, где играют Эрнест Боргнайн и Ли Марвин, и еще Род Стайгер в роле часовщика Соломона». Альбом — чье заглавие, по словам Уэйтса, отсылает к собакам, которые тщетно ищут свои метки, навсегда смытые дождем, — представляет собой следующий шаг в развитии стиля «мусорной оркестровки», который Уэйтс впервые применил в «Swordfishtrombones». «Я сейчас в первую очередь заинтересован вещами, которые издают шум, — говорит он. — Прошлым летом у нас под окном весь день забивали сваи, каждый день и даже в воскресенье, и я начал это записывать, и жена сказала: «Господи Иисусе, теперь нам надо слушать этот жуткий звук не только целый день, но и ночью: когда он наконец замолкает, ты его включаешь в записи!»

Два месяца спустя после рождения сына Уэйтс стоит на сцене нью-йоркского Beacon Theatre, где он с легкостью продал все билеты на два шоу. Вживую песни с «Rain Dogs» звучат еще более зловеще; Уэйтс похож на современного одноногого Джона Сильвера, который собирается рассказать аудитории на редкость неаппетитную историю. Но необычное чувство юмора Тома никуда не делось. В начале «ShoreLeave» с «Swordfishtrombones» он подходит к краю сцены и ловко раскрывает черный зонтик, висевший на стойке, изображающей уличный фонарь. Том протягивает руку, чтобы проверить, нет ли осадков, и когда он поднимает глаза, что посмотреть в небо, сверкающие серебряные капли падают сверху и разбиваются о его зонтик, создавая маленькую радугу. «Пес дождя» Том Уэйтс от души воет. И ищет себе дом. Может быть, он его уже нашел.

Category Uncategorized