Artem Mirolevich “Tree of Life” opens November 22nd in New York

Tree of Life
In this up coming exhibition Artem Mirolevich is showcasing various works on canvas, paper and wire sculptures. Tree of Life is chosen as a symbol of visual and spiritual quest to better understanding of human nature, its divine roots and connection to the rest of the universe.

“… It was in the Jewish tradition of the Cabbalah, in what is known as the Sephirotic Tree, or Tree of Life, that I found what seemed to me to be the best and most complete system, for it is the farthest-reaching and the most exact. I am not saying that other doctrines are bad or false, but the notions they present are fragmented – they do not give such a profound, well structured, synthetic view of the whole. The Sephirotic Tree is a veritable synthesis of the universe. For me, it is the key that enables us to unlock the mysteries of creation…”
Omraam Mikheal Aivanhov

Tree of Life
Opening reception on November 22, 6-11pm.
Avant Garde Gallery by MMC
319 Grans St., NY, NY, 10002

Gallery hours:
Thursday to Saturday: 11 am – 11 pm
Sunday to Wednesday: 11 am – 8 pm

Show dates:
November 23nd – December 12th, 2014

Sponsored by: Juicery, Five Pawns, Royal Vapours

Cultural partners: Kolodzei Art Foundation, Northern Cross

 

 

Category Uncategorized

Портреты художников

Портреты художников

Катря Кот

Мы просто шли… 

 

 

 

 

 «Мы просто шли…/Following the inner Light» — проект Петра Бевзы и Мыколы Журавля, посвященный 200-летию со дня рождения Тараса Шевченко, демонстрация которого состоялась весной этого года в Украинском институте Америки (Нью-Йорк, США), а затем — в Национальном музеи Тараса Шевченко (июль, Киев). В экспозиции представлялись живописная серия Петра Бевзы «Каневское паломничество», подборка графических работ Мыколы Журавля «Шевченко — современник» и общий арт-объект «Несущие свет».

 

 

Делимся впечатлениями о киевской выставке, беседуя с художником Петром Бевзой. Вся прямая речь – его.

 

тільки-но збудували місто і навіть ще
не встигли його заселити а вже пророк
Єремія плакав над ним як над давно
спорожнілим

із кожної його сльози тоді виростало
при всякім домі сонце і всім казало що
не сонце воно а жовта кульбаба

і тільки-но сонце промовляло це як
сиве птаство обсідало його звідусіль
називаючи себе кульбабиними дітьми

але варто було вітрові хоча б легенько
повіяти як відлітало птаство геть і
вже не поверталося ніколи

Грицько Чубай. Плач Єремії

 

 

 

«Моя бабушка тоже ходила в паломничество — из-под Киева в Лавру. Дед был серьёзных коммунистических убеждений — и она тихонечко, дабы никто не заметил, украдкой от него ходила замаливать грехи семьи, и за детей, и за него прочитать молитвы.
И вот я попадаю в Канев, на Тарасову гору. Поначалу даже побаивался подниматься, думал, как бы все не было нарочитым, надуманным… Но пошел, пошел в обход обычного пути паломников. И вдруг откуда не возьмись идет мне на встречу эта каневская бабушка. Медленно, потихоньку, в огромных тяжелых ботинках, с палкой и мешочком — идет спокойно, вся в себе. Я, было, хотел сфотографировать, но как-то неловко стало, хотя она меня даже и не видела, да, вероятно, и не заметила бы. До такой степени она меня поразила, что я понял: вот он, этот образ пути, полного приятия движения», — рассказывает Петро Бевза.

Ты выражаешь меня лучше, чем я сам выражаю себя,
Ты больше для меня, чем та песня, которая создана мной.
(Уолт Уитмен «Песня большой дороги»)

Жёлтый напоминает глину. А глина – первый материал созидания. В конце концов, это еще и библейский материал. Так вот эта бабушка в тяжелых ботинках, ее ноги почему-то в глине, и вся она залита светом. Она идет под гору, опираясь на посох. Взгляд ее сосредоточен на себе. Но она от себя где-то далеко — значительно дальше, чем внутри. И вот она проходит. Художник не решается ее сфотографировать. Он вообще не особенно порывался подниматься на эту гору. Он не чувствовал это как паломничество. Он боялся, что это будет фэйк, попса, совок — что угодно, но не эта бабушка, полная сознательной веры, твердой, решительной воли, спокойного наполненного приятия и уже где-то за чертой эмоций. Художник вспоминает свою бабушку, убегавшую тайком от мужа, истового коммуниста, паломничать в киевскую Лавру, чтобы помолиться за всех. А мужу не нужно зря волноваться, не нужно и вовсе знать об этом. Она и за него помолится. Ведь это тоже — будто «игра». Кто-то назвал бы ее мудростью. Впрочем, там, где есть элемент секрета, неизвестности, тайны, — всегда присутствует игра.

А дальше — Георгий Победоносец на коне, то есть работа «Чудо Св. Георгия» из проекта Петра Бевзы «Игра». Тихо, медленно выезжает он из какого-то сказочного леса с большими листьями не то пальмы, не то папоротника — движущегося, полупрозрачного, как пряди, как косы, — и в такой же лес он вот-вот спрячется. И не видно уже, и не поймать — остается только чудо, как след.

 

 

 

 

 

Боже, я відходжу..
Мене вже не тримає на собі ця дорога.
Я вже не такий п’яний.
Місяцю, не тікай.
Вийду з-за сосни — ховаєшся.
Зайду — світиш.
Зачинаю бігти — стоїш за мною.
Стану — нема.
Лише темні сосни.
Сховаюсь за сосну —знов те саме.
Я є — тебе нема…
Нема…
Нема…
Є.
Нема.
Є… Нема!..
Я не вмію так яскраво проминати!..
Зачекай.. мені так хочеться
Постояти під тобою…
Може, ти не бачиш мене..

Олег Лишега. «Лебідь»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Из комнаты в комнату перетекает свет. Его следами становятся лишь длинные темные тени — копьями тянуться они к стенам, прокалывают их, но не могут пронзить насквозь — пространство закрыто. На стенах желто и серо-красно. Так, будто бы солнце и метал объединились — не в борьбе, а в общем деле. От темной урбанистической бури — к светлому всеобъемлющему паломничеству.

 

 

«Всегда существовала некая традиция изображения святых. Георгий традиционно появляется с копьем, на лошади. Он величественно наступает на змея и пронзает его. Но на одной картине все выглядело по-иному. Георгий словно удивлен собственным действием — он попал копьем прямо в глаз дракону. А царевна смотрит на него спокойно, с непониманием указывая на кровавую жертву маленькой белой ладонью, как бы спрашивая: зачем? От шеи дракона кэтой ручке тянется тоненький поводок. Вот эта царевна итальянца Паоло Уччелло, вероятно, не одобряла идею «убить дракона», тем более – прирученного! Кого же тогда пришел спасать Георгий? От кого и от чего он спасает церковь и веру, олицетворенные образом царевны? И тогда я понял, что дракон – это все неизвестное, именно то, чего мы больше всего боимся. А если оно и вовсе не несет в себе опасности? А вдруг оно и вовсе не страшное? И вот попадается мне еще одна картина, на этот раз немецкого художника Альбрехта Альтдорфера, на которой святой Георгий изображен совсем маленьким, а копья вообще почти не видно. Он скачет на своем коне в каком-то свободном пространстве и отнюдь не выглядит героем. А выглядит частью огромного мира…

Бороться с невежеством, не страшиться неизвестного, переходить в новый мир. Мне кажется, что мы вышли на этот путь: подъем и энергия Майдана были невероятными, настоящими, неповторимыми. И каждому здесь уготована дорога, и у каждого есть выбор».

 

 

Заворожи мені, волхве,
Друже сивоусий,
Ти вже серце запечатав,
А я ще боюся.
Боюся ще погорілу
Пустку руйновати,
Боюся ще, мій голубе,
Серце поховати.

Тарас Шевченко. «Заворожи мені, волхве…»

 

Переход от «металла Журавля» к «солнцу Бевзы», от города к природе выглядит очень изящно и мощно одновременно. Будто бы пролетарий-революционер превращается в тибетского монаха, и этот переход наполнен спокойствием. Не существует потери, жертвенности, аскезы — только воля, осознанный выбор, мир. Не зря главным объектом выставки становится арка. «Конечно, арка — это переход, проход. Я искал идею, объединяющую проект. Думал о пути, походе… Хотелось также, чтобы слова Шевченко присутствовали. Так появился образ арки, на «потолке» которой, в проходе над головами — как звездное небо — мы написали его слова. И когда одна женщина выбежала с выставки в слезах — это было наивысшим проявлением понимания, благодарности».

 

Може, вернеться надія
З тією водою,
З цілющою й живущою
Дрібною сльозою.
Може, вернеться з-за світа
В пустку зимовати,
Хоч всередині обілить
Горілую хату.

Тарас Шевченко. «Заворожи мені, волхве…»

 

 

 

Петро Бевза говорит, что выставка в Нью-Йорке также поразила посетителей и вызвала определенный ажиотаж. Возможно, украинцы ходили на нее как на своего рода паломничество. Ведь их любовь оттуда, с другого, совершенно иного мира, тоже изменилась. Причастность, «украинскость» — стали иными. Боль, опыт, история у них — иные.

Заговорили о культурной эмиграции: что это? где ее границы? Петро привел пример из жизни Шевченко: «Поэт зря не посетил Италию, зря не получил европейскую инъекцию, – говорит художник. – Да, в Петербурге у него была возможность кое-что увидеть, особенно интересовался немцами, но живая встреча — это совершенно другое. Кроме того, она способствует собственной идентификации. Возьмем Веласкеса: что случилось с ним после Италии? Он стал еще более убежденным испанцем: белый воротничок, черная шляпа…

Я вспоминаю свою встречу с ван Гогом. Когда видишь эти совершенно удивительные работы — все становится понятно, и даже понятно почему — потому что вот это оно, настоящее».

«Как золото с огня, как дитя с купели, я выхожу с темного чистилища, чтобы начать новый благородный путь жизни». – Тарас Шевченко. «Дневник»

«Как-то сын посадил ирисы. И, как это часто бывает, ухаживать за ними начал я. Сначала поливал ростки – и все. Но со временем начал присматриваться: как зарождается бутон, как он растет, полнеет, набирается, развивается… и начал это зарисовывать. Получилось что-то вроде «дневника» жизни ириса. И удивительные вещи начали раскрываться. Мгновение, когда цветок меняется, – вроде бы у тебя на глазах, но все же незаметно. И прекрасный он до последней минуты, даже когда умирает, увядая, – будто бы еще одну жизнь проживает».

 

Прошедшее, грядущее, величье, любовь –
если существуют они без тебя, значит, ты существуешь без них.
Питательно только зерно;
Где же тот, кто станет сдирать шелуху для тебя и меня?
Кто справится с лукавством жизни – для тебя, для меня,
кто снимет для нас оболочку вещей?

Уолт Уитмен. «Песня большой дороги»

 

 

 

«Не рискую я такими словами, как «мессия». Больше импонирует слово «учитель». Живет себе человечество, а мир время от времени посылает ему учителей, приходящих для объяснения того, что они видят впереди. Это дается им откуда-то сверху, а они транслируют. Шевченко я отношу к таким учителям. Условный пантеон героев должно формировать государство, и отстаивать их, а не разбазаривать по всему миру».

«Думаю, Шевченко был, прежде всего, поэтом, не художником. Понимаете, во всем нужно упражняться. Если ты не работаешь день, неделю — теряешь форму. А догонять ой как непросто. Безусловно, у него есть очень интересные работы. Но также есть, мягко говоря, странные, где элементарные вещи нарушены только потому, что человек не развивал базовые навыки. Шевченко же не рисовал на протяжении месяцев, а то и дольше. С поэзией — другая история. Думаю, она все время была у него в голове, и перерывов общения со словом не было».

«Тарас Григорьевич был человеком, если процитировать Евгения Сверстюка, «первым в украинской культуре вознесся к свободе творчества как абсолютной внутренней духовной свободе» и постиг, а дальше и сформулировал, ключевой вопрос — о возможности объединения «вышнего» и «дольного» в правде каждого дня. Феномен Шевченко отображает национальную природу украинцев, их мироощущение, их прошлое и надежду на будущее. Для меня он не просто герой, а стратег, одаренный образным видением будущего. Стратегия — это прерогатива сильных. В истинно человеческом смысле сила —  усилие, идущее изнутри, из самой сущности человеческой природы. Шевченко-художник, в широком смысле, воспринимал эту силу как свет. Украинскую часть названия проекта мы взяли с его стиха «Доля» (судьба):

Ми не лукавили з тобою,
Ми просто йшли; у нас нема
Зерна неправди за собою».

Я прохожу под звездным небом арки, оставляю плакатный и полный боли город Мыколы Журавля, оставляю Майдан – и поднимаюсь на гору. На горе светло, ясно, широкая крутая речка огромной массой течет далеко внизу.

Місячна дорога вільна.
Я почекаю.
Олег Лишега. «Лебідь»

Category Uncategorized

The Top 10 Uber-Rich Art Collectors

The past two weeks of major fall auctions proved once again that there is no shortage of global hunger for blue chip masterpieces—be they classic Manet portraits, powerful Abstract Expressionist paintings or massive, shiny Jeff Koons animals. Sotheby’s pulled in $343.3 million for its evening contemporary sale and Christie’s smashed the record for the highest ever auction on Wednesday night, November 12, with an $853 million total for 80 works on offer. Auction specialists say they have watched the ranks of top collectors growing in the United States and Europe and also in countries like Brazil and China, where booming economies have produced many newly wealthy buyers eager to collect art. These so-called “trophy hunters” are the collectors who are driving the top end of the market—the number of $10 and $20-million lots sold this season is unprecedented—and who are determined to own the best of the best. Here are some of the most active and wealthy buyers in the art market today.

1. Andy Hall
A former Citigroup Inc. oil trader, Andy Hall is now chief executive officer of Occidental Petroleum Corporation. The 63-year-old has built an extensive modern art collection and, in 2012, opened the Hall Art Foundation, an appointment-only art museum in Vermont. The Foundation has formed an exhibition partnership with the Massachusetts Museum of Contemporary Art, in North Adams, Massachusetts, to present a long-term installation devoted to the art of Anselm Kiefer, and with the Ashmolean Museum in Oxford, England, to present a series of exhibitions of contemporary and postwar art. The museum holdings included 5,000 postwar and contemporary works by artists such as Richard Artschwager, Georg Baselitz, Joseph Beuys, Eric Fischl, Jörg Immendorff, Malcolm Morley, A. R. Penck, Ed Ruscha, Andy Warhol, and Franz West.

2. Glenn Fuhrman
Glenn Fuhrman is the hedge fund manager of MSD capital. According to Forbes, he was an art history major, and remains a keen collector of art. He also serves on the board of MoMA’s junior associates, is trustee of Tate Americas Foundation, is a board member of the Institute of Contemporary Art in Philadelphia, and is founder of the FLAG Art Foundation in New York. He opened a gallery in Chelsea to display works from private collections, including his own. Business Insider lists him among the 25 most serious Wall Street Collectors, and, alongside his wife he was named in ARTnews’ 200 Top Collectors.

3. Sheikha Mayassa Al-Thani
Sheikha Mayassa Al-Thani is described by Forbes as the “undisputed queen of the art world.” As chair of Qatar Museums, which houses the country’s art collection and museum landscape, Sheikha Mayassa Al-Thani has overseen the purchase of works by Damien Hirst, Andy Warhol and Mark Rothko (see: “What Are The Top 10 Al-Thani Family Art Acquisitions?“). In 2013 she was placed at the top of ArtReview‘s Power 100 List and, according to them, her organization’s spending reaches a rate of $1 billion per year. In 2014, she was named on artnet News’ The 100 Most Powerful Women in Art (see: “The 100 Most Powerful Women in Art: Part One“).

4. Leon Black
Black is the owner of the private equity firm Apollo Global Management and was last year’s highest paid private equity executive. According to Forbes, he has a net worth of $5.1 billion. Perhaps thanks to genes (his mother was an artist, his aunt an art collector) he has formed a vast art collection. In 2012 Black paid $120 million for Edvard Munch’s The Scream and, in 2013, $48 million for a drawing by Raphael.

5. Eli Broad
Described by The New Yorker as “the Lorenzo de’ Medici of Los Angeles,” Eli Broad has a net worth of $7.2 billion. He and his wife created the Broad Art Foundation in 1984, which now owns more than $2.2 billion worth of art which it lends to institutions around the world. In 2015, the couple is set to open The Broad, a new contemporary art museum in Los Angeles. According to The Art Newspaper, The Broad museum will cost around $140 million.

6. Charles Saatchi
Saatchi is a 71-year-old millionaire and art dealer with an estimated wealth of $192 million. In 1970, he cofounded advertising firm Saatchi & Saatchi with his brother Maurice. As an avid art collector, he went on to found the Saatchi Gallery in London in 1985. During the 1990s, he pioneered the development of the Young British Artists (YBAs) and his “Sensation” exhibition, which exhibited works of artists such as Damien Hirst, Tracey Emin, and Chris Ofili, generated controversy across the globe. 

7. Rosa de la Cruz
Rosa de la Cruz is a Cuban-born art collector. In 2009, she and her husband Carlos de la Cruz opened the de la Cruz Collection Contemporary Art Space in Miami’s Design District. The 3,000-square foot private museum was designed by John Marquette. The museum serves as an extension to the de la Cruzes home, which has also been periodically open to the public. Rosa de la Cruz told Florida Design: “Many visitors are surprised that my husband, Carlos, and I live in a house that looks like a museum.”

8. Patricia Phelps de Cisneros
Patricia and her husband Gustavo Cisneros began collecting Latin American art together after they were married. In the 1970s, she and Gustavo founded the New York City and Caracas-based Fundación Cisneros, a philanthropic organization. Their art collection has expanded to include more than 2,000 pieces and reflects her upbringing among Spanish Colonial Art. Since 1992, she has been a Trustee of MoMA, and is a founding member and chair of its Latin American and Caribbean Fund. In 2014 she was featured in artnet News’ The 100 Most Powerful Women in Art (see: “The 100 Most Powerful Women in Art, Part Three“).

9. The Rubell Family
The Rubell Family Foundation was established in 1964 in New York by Donald and Mera Rubell, who are fixtures in the front row at every major contemporary art auction in New York. Their collection includes works by Keith Haring, Damien Hirst, Jeff Koons, Cindy Sherman, Kara Walker, and Andy Warhol. It is said to be one of the world’s largest privately owned contemporary art foundations and has already hosted 20 exhibitions. In addition to owning an enormous art collection, the couple’s daughter, Jennifer Rubell, produces art herself. Both Mera Rubell and her daughter were recently honored for their contemporary art collection at the Brooklyn Art Museum. The Rubells’ upcoming exhibition is called To Have and to Hold, and will be open from December 3 until August 1, 2015. It celebrates their 50-year marriage and their 20th anniversary of collecting contemporary art.

10. Steven A. Cohen
Former hedge fund manager Steven A. Cohen frequently appears on ARTnews‘ annual list of the Top 200 Collectors in the world. According to Forbes, he is worth $9.3 billion (his Impressionist and contemporary art collection alone is worth an estimated $1 billion). In 2006 he paid $137.5 million for Willem de Kooning’s Woman III (1952), and in 2013 he bought Picasso’s Le Rêve for $155 million. Cohen was reportedly the consignor of Franz Kline’s King Oliver (1958), which sold for $26.5 million at Christie’s record-setting November 12 evening sale

Additional research and reporting was contributed by Laura Lesmoir-Gordon and Katharina Wenzel.

Category Uncategorized

Artem Mirolevich and Alexander Ponomarev at Barbarian Art Gallery

SUBAQUATIC

with works by Artem Mirolevich and Alexander Ponomarev
The show explores Artem Mirolevich’s and Alexander Ponomarev’s different approaches to the concept of a subaquatic life, which can be both fictional and real depending on the case.
The two artists relate themselves to underwater activities -most specifically diving and submarines- which are essential in their work. In Mirolevich’s pieces we encounter ourselves with imaginary cities undersea, while when looking at Ponomarev’s works we acknowledge not fantasy but real life representations.
The show will take place from 07.11.2014 to 10.01.2015


BARBARIAN ART GALLERY
PROMENADENGASSE 19

8001 ZURICH
SWITZERLAND

Tel +41 44 280 45 45
E-MAIL INFO@BARBARIAN-ART.COM


Alexander Ponomarev, Barents Sea, Artic Ocean, 1996, action installation photograph, Edition 3/5, 100 x 200 cm

Artem Mirolevich, Deep blue, 2009-2011, oil on canvas, 133 x 240 cm

Category Uncategorized

MIGRATION: A GROUP ART SHOW

MIGRATION: A GROUP ART SHOW 
Presented By Cojeco Blueprint Fellowship and Russian Pavilion

Cojeco Blueprint Fellowship and Russian Pavilion present MIGRATION, a group show of 7 artists residing in New York City. MIGRATION attempts to divulge the similarities and intricacies of the Jewish diaspora through fine art, sculpture, photography, animation and new media. It is in the nature of every artist to search for beauty—this constant search makes an artist a kind of nomad, a person traveling to a place of ecstatic revelation and perfect balance, a place to call home—and these seven epitomize that search.

The show features a multi-disciplinary group of artists from former republics of the Soviet Union, classically trained on both sides of the Atlantic. Ernst Neizvestny, Artem Mirolevich, Igor Vishnyakov, Igor Molochevsky, Elena Abb, Anya Roz, and Yuliya Lanina offer a diverse look into the current scope of the art world from the Russian-Jewish perspective and the legacy it has left on our shared history.

The collective have all previously participated in Russian Pavilion, founded in 2012 by Artem Mirolevich, which showcases emerging, mid-career, and established artists from Russia, Eastern Europe, the Caucasus and Baltic regions at leading international fairs of contemporary and modern art in USA, Europe, and Asia. Neizvestny belongs to the generation of artists who began their careers at the time of Khrushchev’s “thaw” and took part in the first, crucial, unofficial exhibitions of the 1960′s and 1970′s, challenging the official, approved style of socialist realism.

The second wave emerged in the 1980′s, inspired by Gorbachev’s political shift toward Perestroika. Vishnyakov took active part in this movement, joining various art groups, including the New Artists Group organized by Timur Novikov. Molochevsky and Mirolevich worked on numerous multimedia projects together and curated their first interactive show at the Russian Museum of Art in 2009. Mirolevich, Molochevsky, and Roz are part of Third Eye, a project proposed by Mirolevich and partly presented at MIGRATION. Lanina, also a COJECO recipient, is a multimedia artist, currently working on a series of music boxes, one of which will be presented at the show.

MIGRATION is showing at the Elena Abb Gallery, September 18th-28th. Presented by Russian
Pavilion, MIGRATION is part of COJECO BluePrint Fellowship funded by the UJA-Federation of New York and Genesis Philanthropy Group

185 Church St. New York, NY, 10007
Hours of operation:
Tuesday – Saturday 12pm -6 pm
Closed on Mondays

Proceeds from sales at MIGRATION will benefit a trusted charity selected by COJECO & Russian Pavilion.

For further inquiries or hi-res images Contact Viktoriavaygensberg@gmail.com
Contact
646-943-2848
Viktoria Vaygensberg
Russian Pavilion
www.russianartpavilion.com
FLYER_final

Category Uncategorized

Из осколков детства. Интервью с Юлией Ланиной.

Из осколков детства

Интервью с Юлией Ланиной. Нью-Йорк, июнь 2014.
Интервью вела Гюнель Ализаде. 

 

Для интервью Юлия Ланина выбрала очень уютное кафе под названием Ост в Lower East Side. Я сразу же узнала автора, столь красочных  и жизнерадостных работ, как только она вошла: разноцветное платье Desigual и фиолетовые сапожки отлично сочетались с веселым творческим беспорядком на голове á la афро и сразу стало понятно, что у нас будет интересная беседа.

 

 

Работы Юлии Ланиной были представлены в Художественном музее, в Сеуле (Южная Корея), Московском Музее Современного Искусства (Россия), Музее Людвига (Германия), SIGGRAPH Азии (Япония), 798 Пекинском биеннале (Китай), Сеульском Международном пресс-биеннале, KunstFilmBienalle (Кельн, Германия) и других местах. Ланина получила “Знак Превосходства” (Award of Excellence) в Международном конкурсе Manhattan Arts, Стипендию Спенсера (Specer Scholarship) , Стипендию WCC  за выдающиеся заслуги в академической сфере (Outstanding Achievements in Academiv Area),  полную стипендию Студии Колледжа Хантер (Hunter College Studio)  и другие. Последние персональные выставки включают  Кливлендский Институт Искусств и Русский Культурный Центр в Хьюстоне.  Москвичка, нью-йоркского разлива, уже несколько лет проживающая  в Остине с мужем и трехлетними дочками – двойняшками, расскажет нам о создании своих сказочных персонажей.

—Юля, расскажите о том, как вы стали художником.

 

 

 

 

 

 

 

Я родилась и выросла  в Москве .С детства активно занималась  вокалом  и хотела стать певицей, а когда мне исполнилось 16 лет мы переехали в США и мои планы на будущее стали меняться. Несмотря на то, что я увлеклась рисованием и даже получила стипендию (scholarship) для обучения на факультете искусств, я не воспринимала это как свой путь, не собиралась строить в этом карьеру: для меня это было просто увлечением и я все ждала, что вот “ наиграюсь” и займусь чем-нибудь серьезным. И хотя родители меня не поддерживали в этом вопросе, я все же решила попробовать себя в живописи, чтобы, как говорят американцы,  “get it out of my system” (“вывести это из своей системы”) и после заняться чем-нибудь более перспективным и стабильным в плане заработка как советовали мне мои родители. Получилось же все, как обычно , совсем иначе, но довольно просто, хотя и непредсказуемо: мне, то, что я решила лишь попробовать, очень понравилось, как говориться, легло на душу. И бросить я этого уже не смогла –  по сей день занимаюсь искусством.

Наверное, если бы я не стала художницей, то, скорей всего, стала бы певицей. Думаю, что со временем я буду совмещать эти две мои страсти: любовь к русским романсам, джазу и живописи – я планирую записать несколько песен для музыкального фона  своих инсталляций. Дальше могут возникнуть новые идеи и планы  в этом направлении. Хочу создать мультимедийный проект, где мое выступление, мой голос, сливается бы в единое целое с персонажами. Мне важно, чтобы меня воспринимали не как создателя образов, а как их неотъемлемую часть.

—Юля, можно ли сказать, что созданные  Вами персонажи -это частички вас самой? Или они пришли из детских сказок – воспоминаний, или это плод вашего воображения  как взрослого человека, или ваших сновидений? Кто они Ваши герои?

Мои работы в какой-то степени автобиографичны, они действительно пришли из моего далекого детства, когда я зачитывалась сказками и древнегреческой мифологией.  Меня  очень вдохновляют эти воспоминания и мои герои рождаются в них.  Это сюрреалистические образы –  немного животные, немного люди, немного заимствованные из мифов и немного придуманные мной. Еще когда мы жили в Москве я, будучи маленькой девочкой, очень любила книгу о творчестве Иеронима Босха и многотомник энциклопедии о жизни животных ! Я могла часами рассматривать детали работ Босха. Его необычные образы привлекали меня своей загадочностью и немного даже пугали.

—Да, это очень интересно, ваши герои действительно напоминают невероятные существа из мира Босха, только живущие в наше время, или, скажем, рожденные в сознании современного человека. Очевидно, Ваши герои живут в своем фантастическом мире совершенно самостоятельной жизнью. Скажите, есть ли у Вас картины с продолжением, т.е. присутствует ли один и тот же герой в разных работах?

Да и это происходит довольно часто. Я рассматриваю свои работы, как историю с продолжением , где темы пересекаются, повторяются, герои возвращаются  и видоизменяются. У этих историй нет конца, они не исчерпывают себя и возможны бесконечные интерпретации. Например, главный герой из фильма “Мишка” также участвовал в фильме “Мама”, но уже в роли гламрок скрипача. Влюбленная парочка оленей была использована не только в мультфильме, а также, в музыкальной шкатулке и таких примеров много.

—В Ваших работах, на мой взгляд, скрыт интересный философский смысл. Приоткройте для нас занавес, расскажите в чем он. Я понимаю, каждый видит в Ваших картинах нечто свое, но мне бы хотелось узнать в чем идея автора

Я рассказываю сказки, на первый взгляд, по-детски наивные и веселые и, в то же время, моей основной идеей является – показать неоднозначность жизни, то, что у всего есть еще и обратная сторона . Мои работы сначала притягивают своей красотой и жизнерадостностью , но, приглядевшись, можно увидеть совершенно иные элементы —эти красивые истории скрывают боль и жестокость. В жизни любого человека наступает такой момент, когда он взрослеет и понимает, что жизнь -это не  сказка, и иллюзии рассеиваются.

В моем представлении— это своего рода ваза, с цветами из детства, которая однажды, вдруг разбивается,- ведь это случается у каждого на каком-то этапе жизни. Ваза разбивается, а  я пытаюсь собрать ее частички, разбросанные и растерянные воспоминания и надежды, создавая  коллаж новой реальности из осколков детства. Увы, эта реальность, этот новый коллаж не всегда складывается так, как нам хотелось бы…..

—Насколько я знаю, Вы создаете своих кукол для фильмов. В каких фильмах они участвуют?

В основе моих работ лежит идея коллажа поэтому я  собираю своих кукол из разных частей и шью для них костюмы. Сначала создаются персонажи, а потом уже придумываю сюжет и снимаю фильмы с их участием (“Mama”, “Journey”, “Mishka”, “Play With Me” ,”Hungry Ghosts”). Музыку  для некоторых фильмов и инсталляций для меня сочиняет мой муж-композитор.

Yuliya Lanina’s Art Films

—Как создаются эти куклы? Они механические или в них есть компьютерная — технология? Немного подробней об этом, пожалуйста.

Я нахожу или использую куклы из своей коллекции, а также дети, которым нравятся мои работ, приносят мне свои игрушки. В основном, всех кукол я создаю своими руками и они механические, но для  крупных инсталляций, как Музыкальная Шкатулка, приходится использовать более сложные технологии и прибегать к помощи профессионалов, потому что, если неправильно установить чипы , то может произойти короткое замыкание и у  коллекционеров моих работ вспыхнет пожар! Поэтому, чтобы  избежать технических проблем я прибегаю к помощи профессионалов.

—  Принимают ли ваши девочки участие в создании образов и есть ли у них любимые персонажи?

Безусловно. Раньше в моих работах никогда не было такого количества парных образов, а после рождения Кати и Ани я и сама не заметила, как  появились образы-двойняшки. В фильме “ Мама” я использовала голос Кати, причем, на тот момент она была простужена и смех получился с хрипотцой, что отлично вписалось в образ и с тех пор она с удовольствием ждет именного этого момента. Дочки частенько приходят в мою студию и наблюдают за тем, как я работаю, досконально знают все фильмы и даже придумывают свои истории для героев т.е. для них мои работы — это неотъемлемая часть жизни и развития. Когда куклы “ уезжают” на выставки, они очень скучают и с нетерпением ждут возвращения. Больше всего девочки любят мой последний фильм “Themes and Variations” и могу с гордостью заявить, что они от него никогда не устают и любят даже больше, чем мультфильм “Бременские Музыканты”.

—Есть ли у Вас творческая цель,  где бы Вы хотели видеть свои работы помимо галерей и выставок?

Очень хотелось бы , чтобы мои работы были доступны всем, а не только ценителям искусства. К сожалению, галереи и музеи , в основном, посещают одни и те же люди. Искусство превратилось, в своего рода, закрытый клуб для посвященных. На мой взгляд, это плохо, искусство не должно быть эксклюзивным – на мой взгляд, нет необходимости иметь специальное образование или знания в этой области, чтобы оценить мои работы – они понятны и детям и взрослым. Я бы хотела видеть свои работы в школах, как образовательные пособия и наглядные примеры для детей и в театрах, может, как часть сценических декораций

.

 

-Действительно, это было бы здорово и мы от всей души желаем вам чтобы все так и случилось. Ведь Ваши работы не оставляют равнодушными, совершенно разных людей. Они не только трогают душу, но и будоражат фантазию и заставляют искать ответы на загадки и интриги героев ваших картин и фильмов. Их  образы остаются в памяти – они милы и необычны,  они, словно живые, смотрят на нас из зазеркалья, напоминая одновременно и о беззаботном детстве с его  фантазиями и страхами, и о ярких моментах юности, с ее лучезарной радостью и печалью разочарований, об опыте потерь и  жестокости жизни, о беспомощности и силе, об улыбках сквозь слезы и смехе вопреки всему.  Другими словами, о том, что происходит с каждым из нас.  Поэтому хотелось бы встречаться с вашими героями и видеть ваши работы не только на выставках, но и в повседневной жизни.

Желаем Юле Ланиной удачи и благодарим за интересное интервью.

Category Uncategorized

Zombies on the Walls: Why Does So Much New Abstraction Look the Same?

For the past 150 years, pretty consistently, art movements moved in thrilling but unmysterious ways. They’d build on the inventions of several extraordinary artists or constellations of artists, gain followings, become what we call a movement or a school, influence everything around them, and then become diluted as they were taken up by more and more derivative talents. Soon younger artists would rebel against them, and the movement would fade out. This happened with Impressionism, Postimpressionism, and Fauvism, and again with Abstract Expressionism after the 1950s. In every case, always, the most original work led the way.

Now something’s gone terribly awry with that artistic morphology. An inversion has occurred. In today’s greatly expanded art world and art market, artists making diluted art have the upper hand. A large swath of the art being made today is being driven by the market, and specifically by not very sophisticated speculator-collectors who prey on their wealthy friends and their friends’ wealthy friends, getting them to buy the same look-­alike art.

The artists themselves are only part of the problem here. Many of them are acting in good faith, making what they want to make and then selling it. But at least some of them are complicit, catering to a new breed of hungry, high-yield risk-averse buyers, eager to be part of a rapidly widening niche industry. The ersatz art in which they deal fundamentally looks the way other art looks. It’s colloquially been called Modest Abstraction, Neo-Modernism, M.F.A. Abstraction, and Crapstraction. (The gendered variants are Chickstraction and Dickstraction.) Rhonda Lieberman gets to the point with “Art of the One Percent” and “aestheticized loot.” I like Dropcloth Abstraction, and especially the term coined by the artist-critic Walter Robinson: Zombie Formalism.

Galleries everywhere are awash in these brand-name reductivist canvases, all more or less handsome, harmless, supposedly metacritical, and just “new” or “dangerous”-looking enough not to violate anyone’s sense of what “new” or “dangerous” really is, all of it impersonal, mimicking a set of preapproved influences. (It’s also a global presence: I saw scads of it in Berlin a few weeks back, and art fairs are inundated.) These artists are acting like industrious junior post­modernist worker bees, trying to crawl into the body of and imitate the good old days of abstraction, deploying visual signals of Suprematism, color-field painting, minimalism, post-minimalism, Italian Arte Povera, Japanese Mono-ha, process art, modified action painting, all gesturing toward guys like Polke, Richter, Warhol, Wool, Prince, Kippenberger, Albert Oehlen, Wade Guyton, Rudolf Stingel, Sergej Jensen, and Michael Krebber. I’ve photographed hundreds of examples this year, at galleries and art fairs, and a sampling appears on these pages.

This work is decorator-friendly, especially in a contemporary apartment or house. It feels “cerebral” and looks hip in ways that flatter collectors even as it offers no insight into anything at all. It’s all done in haggard shades of pale, deployed in uninventive arrangements that ape digital media, or something homespun or dilapidated. Replete with self-conscious comments on art, recycling, sustainability, appropriation, processes of abstraction, or nature, all this painting employs a similar vocabulary of smudges, stains, spray paint, flecks, spills, splotches, almost-monochromatic fields, silk-screening, or stenciling. Edge-to-edge, geometric, or biomorphic composition is de rigueur, as are irregular grids, lattice and moiré patterns, ovular shapes, and stripes, with maybe some collage. Many times, stretcher bars play a part. This is supposed to tell us, “See, I know I’m a painting—and I’m not glitzy like something from Takashi Murakami and Jeff Koons.” Much of this product is just painters playing scales, doing finger exercises, without the wit or the rapport that makes music. Instead, it’s visual Muzak, blending in.

Most Zombie Formalism arrives in a vertical format, tailor-made for instant digital distribution and viewing via jpeg on portable devices. It looks pretty much the same in person as it does on iPhone, iPad, Twitter, Tumblr, Pinterest, and Instagram. Collectors needn’t see shows of this work, since it offers so little visual or material resistance. It has little internal scale, and its graphic field is taken in at once. You see and get it fast, and then it doesn’t change. There are no complex structural presences to assimilate, few surprises, and no unique visual iconographies or incongruities to come to terms with. It’s frictionless, made for trade. Art as bitcoin.

Almost everyone who paints like this has come through art school. Thus the work harks back to the period these artists were taught to lionize, the supposedly purer days of the 1960s and 1970s, when their teachers’ views were being formed. Both teachers and students zero in on this one specific period; then only on one type of art of this period; then only on certain artists. It’s art-historical clear-­cutting, aesthetic monoculture with no aesthetic biodiversity. This is not painting but semantic painterbation—what an unctuous auction catalogue, in reference to one artist’s work, recently called “established postmodern praxis.”

Apologists offer convoluted defenses, saying that certain practitioners differ from all the others. Lucien Smith uses fire extinguishers to make his little drips; Dan Colen uses M&Ms for his; Adam McEwen deploys chewing gum; Parker Ito paints fields of hazy colored dots. There are many artists who make art that looks printed but is handmade; others make it look handmade when it’s printed. We’re told that a painting is made by cutting up other paintings, or that it was left outdoors or in a polluted lake or sent through the mail, or that it came from Tahrir Square. We hear that the artist is “commenting on” commodity culture, climate change, social oppression, art history. One well-known curator tried recently to justify the splattered Julian ­Schnabel–Joe Bradley–Jean-Michel Basquiat manqué of Oscar Murillo—the hottest of all these artists—by connecting his tarp- or tentlike surfaces to the people living under makeshift canvas shelters in Murillo’s native Colombia. Never mind that he was educated in England and largely grew up there. At 28, obviously talented, Murillo’s still making his student work and could turn out to be great. Regardless, so many buyers and sellers are already so invested in him that everyone’s trying to cover his or her position. In one day at Frieze last month, three major art dealers pulled me aside to say that, although they agreed that we’re awash in Crapstraction, their artist was “the real deal.” I told each dealer what the other had said to me, and that each had named a different hot artist.

I’ll admit that I don’t hate all of this work. Frankly, I like some of it. The saddest part of this trend is that even better artists who paint this way are getting lost in the onslaught of copycat mediocrity and mechanical art. Going to galleries is becoming less like venturing into individual arks and more like going to chain stores where everything looks familiar. My guess is that, if and when money disappears from the art market again, the bottom will fall out of this genericism. Everyone will instantly stop making the sort of painting that was an answer to a question that no one remembers asking—and it will never be talked about again.

 

Category Uncategorized

Учителю Марка Шагала, живописцу еврейского быта, загадочно убитому Юделю Пэну – 160 лет

5 июня исполняется 160 лет со дня рождения белорусского художника, первого учителя рисунка Марка Шагала, который увидел работы мальчика и сказал: “В этом что-то есть”. Живописец еврейского быта, мастер психологического портрета, открывший первую в Беларуси частную школу рисования, стал предтечей культурного всплеска в послереволюционном Витебске. Пэн был загадочно убит в своей квартире в возрасте 83 лет. Детективное расследование официально завершено, но в деле есть сомнительные факты.

Фото: delaemvmeste.by
Фото с сайта delaemvmeste.by

Юдель Пэн (также Иегуда или Юрий (так он подписывался в документах) родился в многодетной еврейской семье 5 июня 1854 года в городе Новоалександровске (сейчас Зарасай в Литве). Отец семейства, бедный ремесленник, умер, когда мальчику было 4 года. Пэн начал рисовать после окончания начальной еврейской религиозной школы. Он юмористически изображал ребе в его различных эмоциональных состояниях, за что бывал наказан.

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by

С 1867 года в течение восьми лет он работал подмастерьем маляра в нынешнем Даугавпилсе. Затем в 1879 он пересек черту еврейской оседлости и поехал в Петербург поступать в академию. Однако лишь через год его взяли в Императорскую академию художеств.

Через шесть лет Юдель Пэн уехал в Ригу, где познакомился с бароном Корфом, который пригласил его в свое имение в Витебске. В 1891 году (по другим данным – в 1897 году) Пэн поселился в Витебске, несмотря на то, что получил паспорт с правом постоянного проживания в Санкт-Петербурге. Весомыми аргументами в пользу Витебска были возможность основать школу, а также колоритный еврейский быт города, который писал Пэн. Спустя год он открыл в своей квартире первую в Беларуси частную школу рисования и живописи.

Учениками Юделя Пэна были художники Парижской школы Осип Цадкин, Марк Шагал и Заир Азгур, а в целом около ста учеников, некоторые из которых стали известными живописцами и скульпторами. Школа просуществовала до 1918 года, переродившись затем в Народное художественное училище, организованное Марком Шагалом. Юделя Пэна пригласили туда преподавать в подготовительных классах. Эту школу называют предтечей культурного взрыва в Витебске после революции.

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by

Витебский художник Петр Явич, ученик Пэна, вспоминает: “Когда мы учились у него, шестеро мальчиков, он обращался с нами, как с самыми любимыми родными сыновьями. Пэн был для нас всем – и искусством, и школой, и даже домом. Поражала его бесконечная открытость, простота и вместе с тем высокая культура. Я ни разу не слышал, чтобы он ругался. Все наставления делал мягко, без окриков, не повышая голоса. Не спрашивая, голодны мы или нет, Юрий Моисеевич грел для нас чай, варил картофель в мундире, ставил на стол кусковый сахар, масло, творог. И еще селедку “шотландку“.

Марк Шагал в книге “Моя жизнь” писал о своем первом учителе рисования: “…в первый раз я узнал о существовании Пэна, когда ехал как-то на трамвае вниз к Соборной площади, и мне бросилась в глаза белая на синем фоне надпись: “Школа живописи Пэна”. Ого! – подумал я. – Какой культурный город наш Витебск!” Однако их дружба, взаимоуважение и восхищение творчеством друг друга не означали, что между мастерами не было разногласий: “Искусство художника должно быть теплое, душевное, волнующее. То же, что ты делаешь, это ребус, загадка. Куда летят эти седобородые старики на зеленых лошадях?” – писал Пэн своему бывшему ученику, пытаясь вернуть его в стезю реализма.

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Есть версии, что у Пэна был роман с молодой дочкой губернатора города. В общей сложности за несколько лет художник написал 12 портретов девушки. Затем в 1905 году девушка переехала в Париж.

В 1927 году Пэну присвоено звание заслуженного еврейского художника. Однако его классический реализм все же расходился с зарождавшимся тогда социалистическим и торжествовавшим духом революции.

В конце жизни живописца одолел пессимизм, и в то время он написал “Автопортрет с музой и смертью”. На картине смерть играет на флейте, а муза – на арфе, художник сидит посередине, словно ожидая, чья мелодия победит. В описании его творчества появились формулировки “ярко выраженный еврейский шовинизм”, хотя он никогда не был запрещенным советской властью, и на 40-летие творчества ему назначили пенсию.

Фото: delaemvmeste.by

Художник был зарублен топором у себя дома в Витебске вечером 28 февраля 1937 года в возрасте 83 лет. Хотя потом следствие установило, что причиной смерти стало ранение не от топора. Под подушкой нашли столовый нож в крови, но убийство было совершено не им. Орудие, которым могло быть совершено преступление, так и не нашли, а улики были уничтожены слишком быстро. Из тайника в печке были украдены деньги, при этом приличную сумму в незапертом столе оставили.

Родственники Пэна столкнулись вечером в дверях с художником в компании неизвестного, которого тот нехотя представил своим бывшим учеником. В то время расследование установило, что двоюродная сестра Пэна планировала завладеть имуществом художника и предлагала ему взять в жены свою дочь. После отказа посылала на квартиру Пэна своих детей, чтобы выяснить, где тот хранил деньги. Следствие установило, что на преступление их толкнуло желание художника завещать картины городу, а не семье. Арестовали всю семью из 9 человек, они умерли в лагерях.

Но минский следователь, который приехал освидетельствовать заключение, сомневался в их виновности. Он выяснил, что после убийства пропал портрет бывшего ученика Пэна и один обнаженный портрет. Есть версия, что на нем была изображена жена комиссара, что погубило бы его карьеру. По версии следователя, обвинение родственников было выгодно городу, так как в таком случае картины переходили в муниципальное владение, а не семье. Свое расследование он не завершил, его вызвали обратно в Минск, а через несколько дней нашли с простреленной головой своим же пистолетом. Загадочные обстоятельства смерти художника до сих пор не выяснены. Пэн похоронен в Витебске на Старо-Семеновском кладбище.

Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Творческое наследие мастера составляет около 800 работ. При жизни он почти их не продавал. Навещавшие его родственники свидетельствовали, что картинами были увешаны все стены от пола до потолка.

Сейчас большинство картин Пэна хранится в Витебском художественном музее и Национальном художественном музее Беларуси. После смерти Пэна в Витебске была создана его картинная галерея. Сотни картин, портретов, этюдов, эскизов изображают жизнь местечковых евреев, простых ремесленников с их радостями и горестями.

Он мастер психологического портрета, изображал быт евреев и религиозную сторону их жизни. В разные периоды творчества Пэн писал автопортреты, а также портреты своих учеников. Наиболее известный среди них – портрет Марка Шагала.

Фото: delaemvmeste.by
Портрет Марка Шагала
Фото: delaemvmeste.by
Автопортрет
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by
Фото: delaemvmeste.by Фото: delaemvmeste.by

Фото: delaemvmeste.by
This article has been copied from Читать полностью:  http://news.tut.by/culture/401863.html

Category Uncategorized

Beautiful body painting images

Just came by these beautiful body paintings. I have been a big fan of body painting for quite a while and have dabbled into it myself. These images will blow you away.

http://www.mymodernmet.com/profiles/blogs/amazing-body-paintings-of-animals

Body painting is a fascinating form of art, in that it takes it usually takes a team of people to create spectacular art right on human skin. You can now find a whole collection of artists behind this movement at the website I Love Body Art. Through over 1,300 images, it showcases the most innovative and expressive forms of body art. Works from 150 professional and amateur artists from all over the world can be found here, with more added every week.

Here we’ve compiled some of the best animal body art examples out there. Emma Fay from the UK, Gesine Marwedel from Germany and Johannes Stoetter from Italy are just of the artists that have taken animal body art to the extreme. With professional make-up, expert lighting, and, of course, an unbelievable imagination, they’re able to completely conceal the body, making you believe, if only for a second, you’re looking at a painting of an animal, and not one of the human body.

Just this year, artist Emma Fay came out with a new series called Marvels of Nature where she teamed up with contortionist models Beth Sykes and Lowri Thomas and photographer Jonathan Macauley to create images of a colorful seahorse, a hairy spider and a majestic giraffe. Set against a white background, the contortionists, with their body angled in just the right way, are just as an important part of the piece, as the artist herself.

Above: Johannes Stotter

Body art: Emma Fay, Photo: Jonathan Macauley

Body art: Emma Fay, Photo: Jonathan Macauley

Body art: Emma Fay, Photo: Jonathan Macauley

Body art: Gesine Marwedel

Body art: Craig Tracy

Body art: Gesine Marwedel Body art: Wiser Oner Body art: Gesine Marwedel Body art: Gesine Marwedel Body art: Gesine Marwedel Body art: Gesine Marwedel

Body art: Johannes Sotter

Body art: Kate Spinks Dean

Body art: Kate Spinks Dean

Category Uncategorized

upcoming shows of Yuliya Lanina

Yuliya Lanina‘s upcoming Solo show will take place at Sara Nightingale Gallery
688 Montauk Highway, Water Mill, NY 11976
June 27-July 22
Opening reception will be held on June 27th, 6-8pm.
With the performance by world-renowned pianist Andrius Zlabys at 7pm.

variation6_final-2
In Austin, Yuliya Lanina will present at Pecha Kucha 
The event will take place on the
700 Congress Ave, Austin, TX
June 4th, 8pm-10pm. Doors open at 7pm. Please come early as seating is limited

 

Category Uncategorized